Болото непосредственно засасывает, философски замечает Сергей...
— Болото непосредственно засасывает, — философски замечает Сергей Денисов, который работает на торфяниках уже 4-ый десяток лет. — Я чисто городской человек. Пошел на торфяную специальность, так как легче поступить и стипендия крупная.
Приехал на болото, квартиру дали через год.
Зарплата высочайшая, за два года на машинку накопил. У меня тракторист 700 русских рублей получал!
Задумывался, просто уйду с торфяников, они выматывают.
Ловушка! Болото засосало на всю жизнь.
В окно вездехода, который, с одышкой переваливаясь с боку на бок, ползет по торфяным полям, с жутким жужжанием бьются свирепые слепни размером с шарик для пинг-понга. Машинка ужаснее бани, но болотный человек Денисов строго запрещает открывать окно.
И я расплавленным мозгом выбираю, от чего же мучительнее откинуться — от теплового удара либо от болотных вампиров. Из крайних сил высказываю догадку, что торфяная ветвь сократилась в 100 раз по сопоставлению с СССР и упала из-за невыносимых критерий труда.
— Болотных людей болотные твари не трогают, — докладывает Сергей Денисов.
— Торфяная индустрия погибла, когда пришла доступная газификация.
Газ — вот наш кровосос.
Сейчас газ почти всем не по кармашку, опомнились. Торф — это безупречное местное горючее.
Машиностроительные фабрики закрылись, добыча обанкротилась, месторождения заброшены, люди разбежались. Можно вернуть ветвь?
Лишь не в данной жизни.
Мы говорим о индустрии, но подразумеваем пожары.
Так как работающая торфяная индустрия — это наилучшее средство от пожаров на торфяниках.
Брошенный дом может упасть, покинутый торфяник — загореться. Старожил болот указывает месторождение «Красный мох».
К горизонту, как марсианские миражи, уходят бурые торфяные поля, у болот, как будто дюны, поднимаются штабеля добытого торфа.
Где таится огонь?
При редком стечении причин, когда начинаются сложные биохимические процессы, сами по для себя могут возгореться штабеля сложенного торфа. Но это исключительное событие — вся Наша родина пожарами не покроется.
Отчего горят осушенные торфяники?
Жизнью подтверждено, что торфяник сам по для себя вспыхнуть не может, снутри много воздуха и неплохой термообмен со средой. Пожары приносит человек — охотники, рыбаки, мародеры, которые режут брошенную технику.
Ежели огонь пошел, тлеющие торфяники трудно потушить, так как торф содержит битумы — соединения, которые отталкивают воду. Вода с битумов скатывается, как с горки.
При тушении пожаров случается цирковой фокус — брандспойты бьют, а битум, прикинувшись торфом, лежит в луже и издевательски дымится.
Позабытые торфяные разработки небезопасны, но в 1990-х человек бежал из леса в экономическую свободу так быстро, что не провел неотклонимую рекультивацию, не затопил осушенные месторождения, не вернул болота.
Итак, самовозгорание торфа — миф вроде историй про болотную нежить.
Дорогу лесным пожарам открыла смерть торфяной индустрии.
Как значительны были масштабы торфяной отрасли? Ленинский план ГОЭЛРО вырос из торфяной индустрии, 1-ая в стране ГРЭС в Шатуре работала на торфе.
Золотой век торфяной промышленности — 1950-е, пока в Западной Сибири не отыскали нефть. Кадры для отрасли готовил Столичный торфяной институт, который в 1960-е годы переехал в Калинин, выпускал по 400 профессионалов в год, даже торфяных геологов, и перевоплотился в Тверской технический институт.
В Рф болотами покрыто 12% местности, но добыча торфа со 100 млн тонн свалилась до 1,2 млн.
Меж тем в Финляндии торф дает 22% общей генерации энергии, в Швеции — 26, в Ирландии — 34%. В России на долю торфа приходятся абсурдные 0,05%. По части больших технологий и инноваций нам до этих государств далековато, но почему они не кидают дремучий торф?
Дело, естественно, к тому же в том, что торф — это малый и средний бизнес, который в Рф лежит на боку. Выходит, что наши пожары — следствие нашей экономики.
Вот не интересуйся политикой, на околице не отсидишься...
По колдобинам возвращаемся в село Ильинское.
Созерцание болот привело меня в тягостное размещение духа, и я спрашиваю, работали ли на торфяных месторождениях дамы, ведь это адов труд.
К разговору подключается глава поселения Сергей Кругликов, который именует себя «президентом, как в Израиле». — Вы вглядывались в лица тверских дам?
— отвечает вопросцем на вопросец президент. — Скуластые, а почему?
После войны, когда мужиков не было, на торф сотками привозили дам из Мордовии и Чувашии.
Как они выжили, не представляю. Приходили с болот за сосновыми шишками, чтоб тюфяки набить.
Мы этих дам называли «торфушки». Почти все остались в Твери.
Темный торф намутил русскую кровь больше, чем Золотая Орда.
Хотя деревня быстро вымирает, хоть какой человек ко двору. Население в области падает на 1,5—3% в год.
Нужно возрождать местную индустрия, но сил нет.
И мозгов не хватает.
Недалеко от Ильинского находится мемориал Туполева, который родом из торфяного королевства. Гениально предчувствуя его маленький век, великий авиаконструктор занялся механизмами, которые работают на водянистом горючем.
Ближайшее время село Ильинское прославилось также частыми визитами областного начальства, вплоть до губернатора Зеленина.
В Ильинском случилось редчайшее событие — раскрылось новое создание, завод по производству торфяных брикетов.
Вообщем, завод — громко сказано, быстрее цех.
Одна линия, по существу, под открытым небом, на развалинах погибшего льнозавода. Практически все оборудование и технология — русского происхождения.
Спрос на торфяные брикеты одичавший, продукция уходит влет, создание круглосуточное. Машинки стоят в очередь.
Как молвят острые языки, власть полюбила торфяной завод по той причине, что в области только два живых современных производства — атомная станция, к которой администрация не имеет дела, и умеренный цех, который возник вдруг, но который можно записать в собственный актив, ведь не задушили в административных объятиях. Работников в деревне не осталось, мужчины наперечет.
На заводе трудятся прошлый директор колхоза, которого уже нет, прошлый директор совхоза, которого тоже нет, бывшие руководители торфопредприятия и льнозавода, которых след простудился. Люди немолодые, но, как комсомольцы, они увлеклись живым делом, которого в угасающей деревне не было со времен пришествия вольной экономики.
— Этому пеньку несколько тыщ лет, а мы его свеженьким отыскали в торфе, — восторженно говорит мастер Геннадий Мокунин, извлекая из кучи древесины развесистую деревяшку, которую можно принять за болотную кикимору. — Торф — хороший консервант, археологи знают.
Погибших летчиков времен войны в торфе не один раз находили.
Но это страшно — извлекают из торфа, и лицо сходу чернеет от кислорода.
— У торфа много целительных параметров, — вступает в разговор директор завода Владимир Никитин.
— Есть военные санпросветброшюры, как применять торф для перевязки ран.
С юношества помню: порежешь палец — нужно сунуть в торфяную жижу.
Читал, что краснокожие употребляли торф для детских подгузников. В торфе можно хранить овощи и применять в качестве сорбента и фильтра.
Торф — это ведь юный уголь. Мы беседуем в узеньком вагончике, где нашлось место для компов — создание торфа, добытого в дремучем болоте, поставлено на современную электронную ногу.
Замечаю в углу над монитором икону. Налицо вечное философское противоречие меж наукой и религией.
— Никак не могли сделать создание — трагедии, пожары, взрывы, — разъясняет Никитин. — Отчаялись — и пригласили местного батюшку.
Он освятил завод — с того времени нормально пошло.
Не знаю, как разъяснить. Нет, мистиком я не стал.
Но я так желаю, чтобы создание наладилось, что готов на любые жертвы и молитвы. Крайнее откровение следует откомментировать особо, ибо произнес его человек нестандартный, ежели не огласить странноватый, для сегодняшних характеров.
Никитин окончил Строгановку, служил в спецподразделении в Афганистане, делал спутники-шпионы в Зеленограде, дорос до главбуха оборонного завода, пару лет работал в Германии, стал банкиром, обзавелся домом в Тверской области. Он уверен, что в Рф есть много неповторимых изобретений, из-за которых отлично изученные им немцы могут уничтожить, чтоб не пустить на собственный рынок.
Даже марсианину ясно, что заводик в глухомани — сплошная боль в голове.
Зарплату для себя столичный банкир не провозгласил, что смешно, когда его люди грезят о 15 тыщах. На доходы не рассчитывает, с кредиторами на ножиках.
Готов к банкротству, чтоб возродиться, но не умереть. Курит безпрерывно и матерится по-черному, когда говорит о малом бизнесе в Рф. Я все пробовал узнать у Никитина, для чего ему, состоявшемуся и благополучному человеку, нужен ничтожный заводик в медвежьем углу?
— Сам задавал для себя этот вопросец не раз, в особенности когда совершенно плохо, — вздыхает крайний торфяной магнат. — Вокруг лесть, откровенный обман, низость и подлость.
Это просто убивает. Для чего же тогда?
Естественно, это не средства.
Всех средств в могилу не унесешь.
Не могу кинуть людей, которые мне поверили.
И есть еще дикое желание сделать прекрасный и понятный бизнес.
Это как вырастить малыша, отдать ему не плохое воспитание и обучить быть честным.
Я прекрасно знаю, что бизнес у нас построен на коррупции.
Но ежели торф все очищает, то, быть может, он и бизнес может очистить? На обратной дороге я проехал через городка Кимры и Талдом, где граждане набирают воду из уличных колонок, а во дворах стоят туалеты с выгребными ямами.
Увидел поворот на наукоград Дубну со известным синхрофазотроном. Притормозил — не завернуть ли к академикам, не побеседовать ли о нанотехнологиях?
Но сердечко почему-либо не лежало.